1. КОМПЛЕКС ОТНЯТИЯ ОТ ГРУДИ

Комплекс отнятия от груди закрепляет питающие отношения в душе в паразитической форме, которые нужды человеческого младенца запрашивают. Он представляет изначальную форму материнского образа.

Он, поэтому, формирует основы наиболее первичных и устойчивых чувств, объединяющих человека в семью. Мы касаемся здесь самого первобытного комплекса в психическом развитии, того, который должен прийти в согласие со всеми комплексами, которые прийдут позже. Еще более поразительно, видеть, что он полностью во власти культурных факторов и, поэтому, прямо из этой примитивной стадии, радикально отличается от инстинкта. Отнятие от груди как прекращение вскармливания; есть однако две особенности, которые действительно делают его очень похожим на инстинкт. С одной стороны комплекс отнятия от груди представляется с такими явно похожими чертами среди человеческих разновидностей, что он может быть принят как родовой. С другой стороны он представляет в психике биологическую функцию, которая осуществлена анатомически хорошо дифференцированной системой - лактацией. Теперь весьма понятны, попытки сделаные даже в случае людей рассматривать как инстинктивное, фундаментальное поведение, которое связывает мать и ребенка. Но, оно должно пренебречь существенной характеристикой инстинкта: его явно физиологическим регулированием, которое может быть увидено в факте, что материнский инстинкт у животного прекращает действовать с завершением кормления грудью.

У человека, наоборот, это культурное регулирование является тем, что обуславливает отнятие от груди . Культура является преобладающей, даже если некто ограничивает отнятие от груди циклом прекращения вскармливания, должным образом так называемого; не смотря на то, что он действительно связан с физиологическим периодом грудной железы, общим для всех классов млекопитающих. Хотя регулирование, наблюдаемое в реальном мире, кажется ясно неестественным только в большинстве регрессивных практик - которые не случайно все выходят из моды - это действительно была бы невероятная иллюзия, смотреть на физиологию для инстинктивной основы для тех регулирований, лучше приспособленных к природе, что идеал наиболее передовых культур, помещенных в отнятие от груди столько же, как и в любом другом обычае. Фактически отнятие от груди, через любую из случайных операций притягивает, часто психическую травму, отдельные эффекты которой, такие как нервная анорексия, оральная зависимость и желудочные неврозы, открывают свои причины психоанализу.

Отнятие от груди, кризис психики: Травмирующее или нет, отнятие от груди оставляет в человеческой психике постоянный след им прерванных биологических отношений. Этот биологический кризис дублирован психическим кризисом, который является несомненно первым, чье решение имеет диалектическую структуру. По началу это выглядит жизненной напряженностью решенной в интеллектуальной идее. Согласно этой идее отнятие от груди так же принято как и отклонено. Идея, конечно чрезвычайно простая/сразу это не может быть отнесено на счет эго, которое находится все еще в неразвитом состоянии; принятие или отказ не могут быть постигнуты как один из вариантов выбора, так как в отсутствии эго, которое утверждает или отвергает, они не являются взаимоисключающими. Но как сосуществующие и противоположные полюса, они определяют чрезвычайно двойственное отношение, даже если один из них преобладает. С кризисами, которые обеспечивает непрерывность в развитии, это первичное двойственное отношение разрешается в психических дифференциациях на все более и более высоком диалектическом уровне и в возрастающей необратимости. Исходное преимущество будет менять свое значение несколько раз, и из-за этого может подвергаться очень разнообразным судьбам; оно, тем не менее, будет восстанавливаться снова, с своим собственным темпом и оттенком, между прочим в котором оно накладывает свой отпечаток и на эти кризисы и на новые категории, которыми каждый кризис обеспечивает живущий опыт.

Образ материнской груди. Это непринятие отнятия от груди, дает комплексу его положительную основу как образу грудных отношений, которые он стремиться восстановить. Содержание этого образа дается ощущениями первых стадий жизни, но он лишь имеет форму настолько, насколько эти чувства умственно организованы. Теперь, начиная с того, как эта стадия наступает перед той, в которой может быть сформирован объект, это будет представлено так, что эти содержания не смогут быть представлены в сознании. Не смотря на это, они самовоспроизводятся там в умственных структурах, которые служат, как мы видели, в качестве модели для более поздних психических событий. Они будут пробуждены снова ассоциацией, когда эти более поздние события произойдут, хотя они будут неотделимы от объективного содержания, о котором они будут уведомлены. Позвольте нам проанализировать это содержание и эти формы.


Исследование поведения раннего детства позволяет нам утверждать, что экстероцептивные, проприоцептивные и интероцептивные ощущения еще не достаточно скоординированы до двенадцатого месяца, ни чтобы позволить младенцу полностью распознать свое собственное тело, ни, соответственно, чтобы иметь понимание того, что является по отношению к нему внешним.

Экстероцептивная форма человеческого присутствия; Очень рано, все же, определенные экстероцептивные ощущения единично изолированы в воспринимаемые единства. Эти элементы объектов соответствуют, как может ожидаться, самым ранним эмоциональным интересам. Мы имеем пример этому в раннем развитии и специальном качестве детских реакций ребенка на приближение или отдаление от людей, которые о нем заботятся. Мы должны, тем не менее, сделать специальное упоминание наподобие конструктивного факта реакции интереса, который ребенок проявляет по отношению к человеческому лицу; оно является чрезвычайно рано развитым и может наблюдаться с первых дней, даже до того как достигается двигательная координация глаз. Этот факт не может быть отделен от прогресса, который сделает человеческое лицо настолько же ценным как и выражение психики. Эта ценность, хоть и социальная, не может рассматриваться как нечто обычное. Оживленная сила, часто невыразимого типа, та что человеческий облик принимает в интеллектуальном содержании психоза, представляется, свидетельствующей, насколько архаично ее значение.

В любом случае, эти привилегированные реакции, позволяют нам понять в ребенке, также определенное очень рано развившееся знание о том присутствии, выполняющем материнскую функцию и роль причинного травматизма, который в определенных неврозах и расстройствах характера может играть замену для указанного присутствия. Это очень архаичное знание, для которого Клодельновская игра слов "со-знание", выглядит, как сделаная на заказ, всего лишь отличима от эмоционального приспособления.

Оно остается полностью вовлеченным, как в удовлетворение потребностей раннего детства, так и в типичную двойственность психических связей, отмеченных в той стадии. Когда мы рассматриваем младенца у груди, это удовлетворение отображает признаки самой большой полноты, которой человеческое желание может быть удовлетворено.

Проприоцептивное удовлетворение - оральное влечение: проприоцептивные ощущения, связанные со всасыванием и хватанием, располагаются очевидно в основе амбивалентности живого опыта, который непосредственно возникает из ситуации: существо, которое поглощает, полностью поглощено, и архаичный комплекс отвечает ему в материнском объятии. Мы не будем здесь говорить, как это делал Фрейд об аутоэротизме, так как эго еще не сформировано, ни о нарциссизме, так как здесь еще нет никакого отражения эго; даже в меньшей степени должны мы говорить об оральной эротике, так как ностальгия по питающей груди, в отношении которой психоаналитическая школа была столь несогласованна, всего лишь связана с комплексом отнятия от груди в смысле его переструктурирования комплексом Эдипа. Это можно назвать "людоедством", но людоедством, которое является влеченчески, невыразимым, одновременно активным и пассивным, тем, которое все еще выживает в играх и в символических словах и которое в наиболее высоко развитой любви вызывает желание личинки. Мы распознаем в этих терминах связь с действительностью, на которой материнский образ базируется.

Интероцептивное недовольство - внутриутробный образ: Эта основа сама не может быть отделена от хаоса интероцептивных ощущений, из которых она появляется: тревога, прототип которой проявляется в асфиксии рождения; холод, который полностью связан с наготой кожи; и лабиринтный дискомфорт причиняют неудобство, которому удовлетворение качающегося существа соответствует. Эта триада организует болезненный тон органического существования, которое для лучших наблюдателей управляет первыми шестью месяцами человеческого бытия. Эти изначальные недовольства, все имеют одну и ту же причину: недостаточное приспособление к разлому условий окружающей среды и питания, которые устанавливает паразитический баланс внутриматочной жизни.

Эта концепция согласуется с тем, что психоаналитическая практика заложила быть основным содержанием образа материнского лона: под фантазий сновидения и навязчивостями бодрствующего состояния там появляются с внушительной точностью изображения внутриматочной среды и анатомическая граница внеутробной жизни. С нашим знанием данных физиологии и анатомического факта немиелинезированности высшего нервного центра у новорожденного, это тем не менее, невозможно, увидеть рождение, как это делают некоторые психоаналитики, при психической травме. Так что эта форма образа осталась бы загадкой, если бы послеродовое состояние человека не проявлялось его тем самым недовольством, которым все еще остается формирование позиции, мышечного тонуса и баланса, соответствующего внутриматочной жизни после того, как та жизнь закончилась.


Отнятие от груди: особая преждевременность рождения. Мы можем видеть, что задержка прорезывания зубов и ходьбы и соответствуящая задержка большинства других систем и функций, определяет в ребенке полную жизненную беспомощность, которая длится дольше первых двух лет. Должен ли этот факт быть связан с теми, которые дают последующему соматическому развитию человека его особый характер по сравнению с другими животными того же класса, а именно, длительности периода детства и задержки половой зрелости? Так ли это или нет, мы не должны ни колебаться распознавать положительный биологический дефицит в те ранние годы, ни рассматривать человека как животное, которое рождается преждевременно. Этот взгляд объясняет и общую природу комплекса и его независимость от катастроф прекращения вскармливания. Последнее - которое является отнятием от груди в его самом строгом смысле - дает первое и, также наиболее адекватное психическое выражение более неясному образу, раннего, более болезненного отнятия от груди, которое имеет большее жизненное значение: то, которое, при рождении, отделяет младенца от лона, преждевременное отделение, от которого приходит недуг, который не может компенсировать никакая материнская забота. Позвольте нам напомнить здесь известный педиатрический факт очень особой эмоциональной задержки, наблюдаемого у детей рожденных преждевременно.

Материнское чувство: Таким образом составленный, образ материнского лона доминирует над всей жизнью человека. Однако, из-за его двойственности, он может быть полностью насыщен в изменении ситуации, которую он представляет, нечто, что, строго говоря, является лишь осознанным в уникальном опыте материнской заботы. В сосании, обнимании и созерцании своего ребенка мать, в то же самое время получает и удовлетворяет самые примитивные из всех желаний. Даже боль рождения может быть понята как символическая компенсация за первое из эмоциональных явлений чтобы появиться: опыту тревоги, которая начинается непосредственно вместе с жизнью. Ничего другого кроме образа, который отпечатан на глубочайшем уровне разума естественным отниманием от груди человека, не может объяснить силу, богатство и длительность материнских чувств. Реализация этого образа в сознании предоставляет женщине привилегированное психическое удовлетворение, в то время как его влияние на поведение матери сохраняет ребенка от оставления, которое было бы фатальным для него.

В противостоянии комплекса и инстинкта мы не отрицаем, что комплекса имеет некоторый биологическую основу, и, давая ей определение ее в точных идеальных отношениях, мы все еще связываем ее с его материальным основанием. Это основание является функцией, которое оно выполняет в социальной группе; и эта биологическая основа может быть замечена в жизненной зависимости индивидуума от группы. В то время как инстинкт имеет органическую поддержку и является ничем другим как регулированием ее биологической функцией, комплекс имеет лишь иногда органическую связь, когда он компенсирует биологическую нехватку регулированием социальной функции. Это как в случае комплекса отнятия от груди. Эти органические связи объясняют, почему образ матери занимет место в глубинах психики, и почему его сублимация является особенно трудной, как мы можем видеть в привязанности ребенка к завязкам фартука его матери и в иногда анахронической длительности этих уз.

Однако, образ должен быть сулимирован так, чтобы новые отношения могли быть начаты с социальной группой и новыми комплексами, интегрированными в психику. До той степени, которая этому противостоит, эти новые необходимости, которые таковыми являются в связи с прогрессом личности, образ, который является благотворным в своих истоках, становится смертельной опорой.

Склонность к смерти: То, что стремление к смерти существует у человека, как объект склонности - действительность, которую анализ обнаруживает на каждом уровне психики. Это явилось изобретателю психоанализа, чтобы распознать непреодолимый характер этой действительности, но объяснение, которое он дал ему в инстинкте смерти, удивительно блестящее, тем не менее, внутренне противоречиво; остается правдой, что гений во Фрейде уступил предубеждению, полученному из биологии, которое требовало, чтобы каждое стремление опиралось на инстинкт. Но, стремление к смерти, которое определяет человеческую психику, может быть объяснено достаточным способом посредством концепции, что мы развиваемся здесь, а именно, что комплекс как функциональная общность психики не является результатом биологических функций, а, скорее результатом врожденного их недостатка.

Эта психическая склонность к смерти в оригинальной форме, которую отнятие от груди ей дает, может быть замечена в тех особых видах самоубийства, которые характеризуются как ненасильственные; когда, в то же время мы можем увидеть в ней оральную форму комплекса: голодный бунт нервной анорексии, медленное отравление при определенных оральных зависимостях и голодная диета желудочных неврозов. Анализ этих случаев показывает, что посредством сдачи себя смерти, субъект пытается снова открыть образ своей матери. Это является весьма общим, что может быть увидено в похоронных практиках, определенные виды которых ясно отображают психологическое значение возвращения к материнскому лону; и, как мы можем это видеть в связях, установленных между матерью и смертью, и в магических техниках, и в концепциях древнего богословия, и, наконец, как мы можем наблюдать это в каждом психоаналитическом опыте, который продвигается достаточно далеко.

Домашние связи; Даже когда он сублимирован, образ материнского лона продолжает играть важную психическую роль в жизни субъекта. Та его форма, которая более всего отодвинута от сознания, та, из пренатального периода обитания, находит адекватную символизацию в жилом доме и в его входе, особенно в наиболее примитивных формах пещеры и хижины.

Таким образом все, что составляет домашнее единство семейной группы, до той степени, когда индивидуум способен рассматривать ее отдельно, становится для него объектом привязанности, отличной от такой же, объединяющей его с каждым членом группы. Таким образом, также, отказ от защит, предоставляемых семейной системой, оказывает эффект повторения отнятия от груди, и, главным образом, это происходит лишь тогда, когда комплекс достаточно ликвидирован. Каждое возвращение, даже частичное, к таким защитам, может иметь пагубные последствия в психике, которые находятся вне всех соотношений с практическими выгодами такого возвращения.

Чтобы достигнуть окончательного завершения, каждая личность требует этого нового отнятия от груди. Гегель предположил, что человек, который не боротся за признание вне семейной группы, умирает не достигая индивидуальности. Психологическое значение этого тезиса проявится в ходе нашего исследования. Что касается личной гордости, то семья может только повысить человека до этого имя-носимого бытия, но, она может это сделать лишь во время его похорон.

Ностальгия по единству; насыщенность комплекса это основа материнских чувств; его сублимирование способствует семейным чувствам; его ликвидация оставляет следы, в которых он может быть обнаружен, так как это такая структура образа, которая остается основой интеллектуального прогресса, который его реконструирует. Если бы нам нужно было бы определить самую абстрактную форму, в которой он обнаруживается, мы охарактеризовали бы это как прекрасное уподобление полноты бытию. В этой формуле, немного философская внешне, будет распознана ностальгия человечества; метафизический мираж универсальной гармонии; мистическая бездна эмоционального влечения; общественная утопия тоталитарной зависимости - все полученные из тоски по Потерянному раю перед рождением и от наиболее неясных стремлений к смерти.