2. КОМПЛЕКС ВТОРЖЕНИЯ

Ревность: прототип всех социальных чувств

Комплекс вторжения отображает опыт, через который примитивный предмет проходит, обычно когда он видит одного или нескольких из своих собратьев, разделяющих с ним семейные связи; или выражающих это иначе, когда он понимает, что у него есть родные братья. Условия, которые управляют его поведением и ... распространением, которое различные культуры дают ... , первое из которых является место судьбой предоставленное субъекту в порядке рождений. Это можно было бы назвать династическим местом, которое он занимает прежде, чем любой конфликт возникает: он одинаково как владеющий, так и узурпатор.

Инфантильная ревность долго поражала наблюдателей: "Я видел своими собственными глазами," говорит Св. Августин, "и я тщательно наблюдал, маленького ребенка, пожранного ревностью: он еще не был в состоянии говорить, но все же он не мог препятствовать тому, чтобы не побледнеть при горьком зрелище своего брата у груди" (Признания, I, VII). Это наблюдение, которое так удивило нашего моралиста, оставалось долгое время не чем иным как риторической темой, которая могла использоваться для всех видов апологетических концов. Демонстрируя структуру инфантильной ревности, экспериментальное наблюдение ребенка и психоаналитическое исследование осветили его роль в происхождении общительности и, следовательно, познания себя как человеческого знания. Критический пункт, разоблаченный этими исследованиями, это то, что ревность в самой ее основе не представляет биологическую конкуренцию, а, скорее, интеллектуальную идентификацию.

Интеллектуальная идентификация: Из наблюдения за детьми возрастом от шести месяцев до двух лет, которых разделили на пары и оставили, чтобы играть произвольно, без присутствия третьего лица, можно подтвердить следующий факт: между детьми, оставленных вместе, таким способом, появляются разнообразные реакции, в пределах которых коммуникация имеет место. Среди этих реакций один тип может быть выделен, тот в котором может быть распознана объективно определимая конкуренция: это вовлекает некоторое приспособление между субъектами их поз и жестов, а именно, соответствие в их чередовании и сближение в их последовательности, которая организовует их в провокациях и ответных ударах, что позволяет нам подтвердить, без предубеждения знание субъектов, которое они осознают об возможности выбора в ситуации, которая там существует с двумя возможными выходами. В зависимости от степени этой адаптации можно допустить начало в этой стадии распознавания конкурента, то есть "другого" как объекта. Теперь, даже при том, что такая реакция может появиться в очень раннем возрасте, она определена условием, которое является настолько доминирующим, что оно кажется недвусмысленным, что касается верхней границы возрастного различия между субъектами. Этот предел ограничен двумя с половиной месяцами на первом году, период, в настоящее время находящийся на обсуждении, и остающийся очень жестким, даже несмотря на его увеличение со временем.

Если это условие не выполнено, то наблюдаемые реакции между детьми, которых таким образом противопоставляют, имеют совершенно другую ценность. Позвольте нам исследовать самые обычные из этих реакций: демонстрация, соблазн и тирания. Несмотря на то, что здесь фигурируют два партнера, отношения, которые характеризуют каждого из них, наблюдаются не как конфликты между двумя индивидами, но как конфликт в каждом субъекте между двумя отвергающей и приветственной позициями. Эта биполярная манера участия учреждается непосредственно ситуацией. Чтобы понять эту структуру лишь рассматривают ребенка, который непосредственно показывает и того, который следует за ним пристально вглядываясь: какой из этих двух более наблюдатель? Или понаблюдайте за ребенком, который расточает свои попытки соблазняя другого: кто кого соблазняет? Наконец, в случае ребенка, который наслаждается подтверждением доминирования, которое он осуществляет и другого, кто наслаждается в подчинении ему, кто более снисходит к рабству? Здесь тогда, мы имеем парадокс: каждый партнер путает роль другого со своей собственной и идентифицируется с ним; но каждый может поддерживать связь с весьма незначительной степенью участия со стороны другого и так пережить всю ситуацию самостоятельно, как мы можем видеть, иногда из полного разногласия их поведения. Все это говорит, что особая идентификация социального поведения, на этой стадии основана на значении другого, как того, кто парализует в неправильном понимании при условии отсутствия правильной концепции его полностью воображаемого значения.

Образ собрата: Какая тогда структура этого образа? Нам дан первый признак в виде условия очень ограниченного несоответствия в возрасте, который мы распознали выше как необходимость для реальной адаптации между партнерами. Если мы относим это к факту, что эта стадия характеризуется преобразованиями нервной системы столь быстро и глубоко как преодоление индивидуальных различий, это условие, увидено составляя требование подобия между субъектами. Кажется, что образ другого связан со структурой одного собственного тела, особенно по отношению к структуре его родственных функций, посредством определенной объективной схожести.

Доктрина психоанализа позволяет нам приблизиться к проблеме. Это показывает нам, что собрат - это избранный объект либидинальных требований, которые являются гомосексуальными на стадии, которую мы изучаем. Но это также подчеркивает путаницу в этом объекте двух эмоциональных отношений, любви и идентификации, чье противостояние будет фундаментальным в более поздних стадиях.

Эта оригинальная двусмысленность появляется вновь у взрослых и может быть лучше всего схвачена в страсти ревнивой любви. Это может быть распознано в сильном интересе, который субъект проявляет к образу конкурента. Даже при том, что этот интерес выражен как ненависть, которая является столь негативной, и мотивированной мнимым объектом любви, кажется вес же, что субъект способствует этому самой добровольной и ценной манере; и это часто доминирует непосредственно над чувствами любви таким образом, что это должно быть проинтерпретировано как первичный и положительный интерес страсти. Этот интерес смешивает в пределах себя идентификацию и любовь, и хотя это только проявляется в скрытой форме в мышлении взрослых, это придает неисправимое качество страсти, его поддерживающей, что делает ее близкой к навязчивости. Очень высокий уровень согласия, с которым сталкиваются в психотических формах его страсти, учреждена намного больше отрицанием этого исключительного интереса, чем конкуренцией, которая, кажется, оправдывает ее.

Значение первичной агрессивности. Но наиболее естественно в примитивной братской ситуации то, что агрессивность показывает себя, будучи вторичной к идентификации. Фрейдистская доктрина остается сомнительной в этом пункте. Дарвинистская идея, что борьба располагается в самом происхождении жизни, все еще остается дающей большую веру среди биологов. Но мы должны без сомнения также признать здесь менее раскритикованный престиж морализующего акцента, переданного в таких банальностях как: homo homini lupus. Против этого, вскармливающие отношения в молодости ясно показывают значение временной нейтрализации условий борьбы за пищу. Это значение еще более очевидно в случае людей. Проявление ревности относительно сосания, классическое представление, проиллюстрированное вышеупомянутым цитированием из Св. Августина, должно быть проинтерпретированно с осторожностью. Фактически ревность может оставаться самостоятельно проявляющейся долго после того, как субъекта отняли от груди, но не дольше в ситуации жизненного соревнования со своим братом. Явление, кажется, поэтому требует как предварительное условие определенную идентификацию с состоянием собрата.

Более того, аналитическая доктрина, характеризуя как садомазохистскую типичную либидинальную тенденцию этой стадии, конечно подчеркивает, что здесь агрессивность доминирует над эмоциональной экономикой, но это также ясно дает понять, что она является всегда и активной и пассивной, то есть, подкрепленной идентификацией с другим, который является объектом насилия. Это ценно напоминать, что роль, которую мазохизм играет как близкое выравнивание к садизму были выдвинуты на первый план психоанализом и это, это было загадкой, что мазохизм составляет в экономике жизненных инстинктов, что вынудило Фрейда утвердить существование смертельного инстинкта

Следуя за идей, которая, которая, как мы обозначили выше, определяет страдания человеческого отнятия от груди в качестве источника желания смерти, каждый распознает в первичном мазохизме диалектический момент, в котором, посредством его первых игр, субъект берет на себя воспроизвединие этого страдания и, таким образом, сублимирует и преодолевает его. Это в самом деле, словно примитивные игры детей, которые открылись проницательному глазу Фрейда. Радость, которую младенец испытывает в выбрасывании объекта из своего поля зрения и затем, когда объект был найден снова, в неустанном возобновлении изгнания, показывает, что это действительно жалкая природа отнятия от груди, которое субъект однажды снова причиняет себе. Однажды он был обязан подвергнуться этому, но теперь он над этим торжествует, активно его воспроизводя.

Разделение, таким образом начавшееся в субъекте, может быть закончено через идентификацию с собратом, потому что она обеспечивает образ, который фиксирует нечто из полюса первичного мазохизма.

Таким образом ненасильственность первичной формы самоубийства порождает насилие воображаемого убийства собрата. Но это насилие не связано с борьбой за жизнь. Объект, который выбирает агрессивность для ее примитивных смертельных игр, является фактически некоторой игрушкой или отходом, которые являются биологически безразличными. Субъект покончил с этим необоснованно, как будто для явного удовольствия от этого и, таким образом, приводит к завершению потерю материнского объекта. Изображение оставшегося у груди собрата только привлекает особую агрессию, потому что она повторяет в субъекте образ материнской ситуации и с ней желание смерти. Это явление вторично к идентификации.

Стадия зеркала

Эмоциональная идентификация - психическая функция, оригинальность которой была установлена психоанализом, особенно в Эдиповом комплексе, как мы это позже увидим. Но использование термина на стадии, которую мы изучаем, остается плохо определенным в теории. Именно поэтому я попытался заполнить дыру в теории этой идентификацией, происхождение которой я описываю, используя термин "стадия зеркала".

Стадия, таким образом определенная, соответствует заключительной фазе отнятия от груди, то есть, до конца тех шести месяцев, в течение которых доминирующее психическое чувство недовольства связывается с задержкой физического развития, выражая преждевременность рождения, которое лежит в основе отнимания от груди в человеке. Теперь, распознание субъектом его изображения в зеркале - явление, вдвойне существенное для анализа этой стадии: оно появляется после шести месяцев, и его исследование демонстрирует тенденции, которые на то время составляют реальность субъекта. Из-за этих сходств зеркальное отображение - хороший символ этой реальности: их эмоциональной ценности, вводящее в заблуждение подобно изображению, и их структуры, в которой она отражает человеческую форму.

Восприятие формы такого же существа как умственное единство корреллирует в живом существе с их уровнем интеллекта и социабельности. В стаде животных имитация сигнала показывает это в урезанной форме. Его бесконечное богатство показывают в эхомиметических(отражающих мимику - прим.перев.) и эхопраксических структурах(отражающих движения - прим.перев.), замеченных как в обезьяне так и в человеке. Это - первичное значение интереса который оба проявляют в их зеркальному отображению. Но даже при том, что их поведение в рассматривании этого изображения - это попытка вытянуться и схватить его руками - кажется подобным в обоих случаях, эти схватыващие игры занимают преобладающее место для человека только в течение короткого времени в конце первого года. Это тот возраст, который Бахлер назвал "возраст шимпанзе", потому что он существует тогда, когда человек достигает уровня инструментального интеллекта, эквивалентного животному.

Высшая сила зеркального отображения: Но фактически это перцепционное явление, которое наблюдается у человеческого существа с шестого месяца и старше, впредь появляется в полностью отличной форме, и напоминает скорее освещающую интуицию: на фоне внимательной приостановки деятельности существует внезапное проявление адаптивного поведения (в этом случае жест, направленный к некоторой части его тела) сопровождается ликующими расходами энергии, которые объективно указывают на победу. Эта двойная реакция позволяет нам мельком осветить смысл, понимание которого не может быть помещено в слова. Я думаю, что эти особенности выражают вторичное значение, которое это явление получает от либидинальных условий, сопровождающих его появление. Эти условия - не что иное как психологические напряжения, созданные в течение месяцев преждевременности и которые появляются чтобы перевести двойной разлом в жизненном порядке: разлом в этом прямом приспособлении к окружению, которое определяет мир животного в его естественности, и разлом в единстве жизненного функционирования, которое в животном помещает восприятие на обслуживание влечения.

В человеке разнонесогласованность на этой стадии и влечений и функций является лишь последствием длительной несогласованности этих систем. Это приводит к стадии, которая эмоционально и умственно построена на основе проприоцептивности, которая представляет тело как нечто фрагментированное. С одной стороны, психический интерес перемещен на тенденции, стремящиеся к определенному воссозданию тела; с другой стороны, реальность, субъективированная впервые для воспринимаемого дробления, хаос которой достигает даже в их категориях - пространствах, например, являющихся столь же несоизмеримым как последующие статические состояния ребенка - организованна отражением форм тела, которое обеспечивает в определенном смысле модель для всех объектов.

Вот архаичная структура человеческого мира, закоренелые остатки которого разоблачаются анализом бессознательного: фантазии распада и дисорганизации тела, того, которого фантазии кастрации - всего лишь изображение, выдвинутое на первый план специфическим

комплексом; образ двойного, чьи фантастические объективации, произведенны различными причинами в различные периоды жизни, показывают психиатру, что это развивается с развитием субъекта; наконец антропоморфический и органический символизм объектов, которые психоанализ обнаружил таким экстраординарным способом в сновидениях и симптомах.

Тенденция, согласно которой субъект восстанавливает свое собственное потерянное единство, имеет место в начале в центре сознания. Это - источник энергии, который управляет его умственным прогрессом - прогрессом, чья структура определена господством зрительных функций. Но хотя поиск его эмоционального единства поддерживается в субъекте продукцией форм, в которых он представляет свою идентичность самому себе, наиболее интуитивная форма дана в этой фазе зеркальным отображением. То, что субъект одобряет в нем, это его врожденное умственное единство. То, что он распознает в нем, это идеал образа двойного. То, что он приветствует в нем, это триумфом целительной тенденции.

Нарциссическая структура эго: мир, соответствующий этой фазе, является таким образом нарциссическим миром. В таком его описании мы просто не пробуждаем их либидинальную структуру тем же самым термином, которому с 1908 Фрейд и Абрахам установили чисто энергичное значение инвестиций либидо в тело. Мы также желаем проникнуть сквозь его логическую структуру и придать ему полное значение мифа о Нарциссе. Взято ли это значение, чтобы указать на смерть - жизненную нехватку, из которого этот нарциссический мир вырастает; или зеркальное отражение - образ двойного является центральным по отношению к нему; или иллюзия изображения - этот мир, как мы увидим, не имеет места для других.

Восприятия активности других фактически не достаточно, чтобы прорваться через эмоциональную изоляцию субъекта. Так долго пока изображение собрата лишь играет свою первичную роль, и ограничено функцией выражения, это вызывает в субъекте подобные эмоции и позы, по крайней мере до степени, которую позволяют текущие устройства его функциональных систем. Но подвергаясь этому эмоциональному или двигательному внушению, субъект не отличает себя от собственно изображения. Напротив, в характерной несогласованности этой фазы изображение только вводит временное вторжение чужеродной тенденции. Позвольте нам называть это нарциссическим вторжением: единство, которое оно вводит в тенденции, все же поспособствует формированию эго. Однако, прежде, чем эго подтверждает свою собственную идентичность, которую оно само смешивает с этим изображением, которое его формирует, но также и подкоряет его первичному отчуждению.

Можно сказать, что от этих источников, эго вмещает двусмысленную структуру зрелища, ясно замеченного в ситуациях деспотизма, соблазнения и парада, описанного выше, и придает их форму садомазохистскому, и скотофиллическому лечениям (желание видеть и быть увиденным), которые являются по существу разрушительными со стороны другого. Позвольте нам также отметить, что это первичное вторжение помогает нам понять все проекции завершенного эго, проявляются ли они как мифоманиакальные в ребенке, чья личная идентичность все еще колеблется, как транзитивистические в параноике, эго которого возвратилось к архаичной стадии, или как понимание, когда они объединены в нормальное эго.

Драма Ревности: Эго и Другой Человек

Эго построено в одно и то же время как другой, пока разыгрывается драма ревности. Поскольку в субъекте существует тенденция, которая очерчивает удовлетворение в отношении его зеркального отображения, эго - это диссонанс, введенный в это отражающее удовлетворение.

Это подразумевает введение третьего объекта, который замещает эмоциональный беспорядок и двусмысленности стадии зеркала соревнованием треугольной ситуации. И, таким образом, субъект, который через идентификацию посвящает себя ревности, достигает новой альтернативы, где судьба действительности отыграна. Или он возвращается к материнскому объекту и настаивает на отвержении реального и на разрушении другого; или он приведен к какому либо другому объекту и принимает его в качестве внешней характеристики человеческого знания, то есть, как сообщаемый объект, так как соревнование подразумевает и конкуренцию и соглашение. Но в то же самое время, он распознает другого, с которым он будет как сражаться так и заключать контракт. Одним словом он обнаруживает и другого человека и объект как социализирующее явление. Здесь снова человеческая ревность отличается от непосредственной конкуренции биологического порядка, так как она формирует свои объекты вместо того, чтобы быть определена ими. Ревность показывает себя в таком случае как исходное социальное чувство.

Эго, осмысляемое таким образом, не устанавливается во всех своих основах до возраста трех лет; чтобы быть так установленным оно должно обладать характером объективности, фундаментальной для человеческого знания. То, что замечательно, так это то, что это знание привлекает свое богатство и силу из биологических нехваток, которые характеризуют происхождение человека. Первичный символизм объектов одобряет и их расширение вне пределов жизненных инстинктов и то, что они были приняты как инструменты. Социализация посредством ревнивой симпатии - основа и их постоянства и их прочности.

Таковы существенные черты психической роли братского комплекса. Вот некоторые из его приложений.

Условия и эффекты братства: травматизирующая роль собрата является результатом его вторжения. Факт его появления и выбор времени определяет его значение для субъекта. Вторжение исходит от вновь прибывшего и тревожит того во владении. Как правило в семье это является результатом рождения, и в принципе это старший ребенок, кто страдает.

Реакция страдальца на травму зависит от его психического развития. Если он изумлен незванным гостем, оставаясь все еще дезорганизованным отнятием от груди, то этот опыт будет возобновляем каждый раз, когда он посмотрит на него. Он тогда возвращается в пути, который откроется согласно судьбе эго как шизофренный психоз или как гипохондричекий невроз; или он может реагировать воображаемым разрушением этого монстра, и это приведет или к извращенным импульсам или к одержимой вине.

Если напротив вторгающийся не прибывает до окончания комплекса Эдипа он чаще всего принят в соответствии с предположением о родительской идентификации, которая, как мы увидим, имеет большую эмоциональную концентрацию и более богатую структуру. Он тогда более не препятствие или отражение для субъекта, но личность, достойная любви или ненависти. Агрессивные влечения сублимированы в нежность или суровость.

Собрат также обеспечивает архаическую модель эго. Здесь старший имеет активную роль, так как он более развит. Чем больше эта модель в соответствии со всеми влечениями субъекта, тем более счастливый будет синтез эго, и более реальными будут формы объективности. Подтверждена ли эта формула исследованием близнецов? Мы знаем, что много мифов приписывают их героическим силам, посредством которых восстановливается в реальности гармония материнского лона, но ценой братоубийства. В любом случае это через одно парное существо, которые и объект и эго, оба, достигают в бытии. Чем больше субъект в состоянии усвоить от своего партнера, тем более он усиливает и свою индивидуальность и свою объективность, гаранты его будущей эффективности.

Но группа собратьев, отличающихся по возрасту и полу, благосклонна к самым противоречивым идентификациям эго. Первичный образ двойника, на котором модели эго самостоятельно сначала, появляются, чтобы быть доминирующим посредством фантазий формы, как мы это можем видеть в фантазии фаллической матери, общей для обоих полов, или в фаллического двойника невротической женщины. Все это легче для него, стать зафиксированным на нетипичных формах, в которых дополнительные признаки могут играть столь же большую роль как и органические различия. В зависимости от того, достаточно ли давление сексуального инстинкта или нет, эта идентификация нарциссической фазы, может быть наблюдаемой или производящей формальные требования гомосексуализма или сексуального фетишизма, или, в системе параноидного эго, становящейся объективной как внешний или внутренний персекуторный агент.

Связи паранойи с братским комплексом могут быть замечены в частоте тем родственных отношений, узурпации и расхищения, так же, как его нарциссическая структура открывает себя в более параноидальных темах вторжения, влияния, расщепления, двойника, и всех бредовых превращений тела.

Эти связи объясняют факт, что семейная группа, которая уменьшена до матери и собратьев, представляет психический комплекс, в котором действительность имеет тенденцию оставаться воображаемой или, самое большее, абстрактной. Клинический опыт показывает, что фактически, группа составленная таким образом очень благоприятна для развития психоза и что каждый найдет ее в большинстве случаев бреда на двоих.